ИГЛЫ И ПУШКИ

На пути в Америку я рассталась с Люсьеном Лелонгом на французской границе. «Пожалуйста, поезжай ради всех нас», — сказал он. «Постарайся сделать всё возможное, чтобы наше имя не было забыто. Мы бы хотели, чтобы оно осталось таким, каким было. Ты должна представлять нас там. Заверь всех, что наша работа возобновится при первой же возможности».

Мы помахали друг другу на прощание, и я пешком перешла мост, ведущий в Испанию. Мой долг ясен. Война позади, и мне дано определенное поручение от главы La Chambre Syndicale de la Couture («Синдикат высокой моды»).

Конечно, с самого начала войны французская кутюрная мода столкнулась с огромными трудностями. Были затронуты все ветви индустрии, всё было нарушено. Мы ни на что не могли рассчитывать. По аксессуарам был нанесен немедленный удар: кожа и металлы для пуговиц и сумок были изъяты для армии. Шелк, некоторые его виды, забирали на ткань для самолетов. Но производители работали великолепно, снабжая нас другими материалами. Определенные красители, особенно некоторые желтые, были запрещены. Нам пришлось быстро учиться обходиться без всех этих вещей; полагаться всё больше и больше на личную борьбу и на ухищрения нашей собственной изобретательности. Когда я обнаружила, что не могу достать пуговицы, я взяла застежки от собачьих поводков для своих пальто; я продела цепочки сквозь петли.

Такое положение дел затруднило создание весенних межсезонных коллекций, но байеры и частные клиенты, видевшие наши коллекции, согласились, что Париж не показывал таких прекрасных моделей уже много лет. Многие позже жалели, что не скупили больше. Показ был замечательной демонстрацией духа Франции в тот момент.

Когда работа над нашим последним показом была в самом разгаре, всех мужчин призвали в армию. Не осталось ни одного портного, ни одного! Мне пришлось отпустить каждого мужчину, но женщины закончили то, что оставили мужчины. Нам удалось подготовиться, выложиться на полную; и под этим ужасающим стрессом некоторые создатели сделали лучшие дизайны, чем они сами когда-либо считали возможным.

Мы были огорчены исчезновением нашей частной клиентуры. Оставалась только одна страна, с которой мы могли иметь дело — Америка. Все остальные выбыли. К этой заботе добавились наши собственные частные печали. Все женщины оставались в мастерских; многие, как это обычно бывает во время войны, ждали детей. Пока они шили, они говорили о войне в Финляндии, о младенцах, рожденных в снегу и завернутых в газеты. Поэтому по полчаса каждый день эти женщины работали над теплой шерстяной одеждой для детей Финляндии.

Стремительно, неожиданно и мрачно, прежде чем мы это осознали, произошло вторжение в Нижние Земли (Бенилюкс), и наступила бельгийская катастрофа. Французы бросились на помощь, и многие из них были потеряны, убиты. Я покинула свое парижское ателье, чтобы объехать фронт с Армией Спасения, открывая для них фойе и столовые. Когда я вернулась в Париж, комиссар Армии Спасения попросил меня создать форму для женщин, форму, очень похожую на ту, которую носила я.

Он настоятельно считал, что женщины не должны выглядеть слишком похожими на религиозный орден. Я разработала синее платье из альпаки с короткими рукавами, маленьким красным воротничком и бледно-голубым хлопковым фартуком, который подкладывался под воротник. Аккуратная, удобная, привлекательная. Головной убор был немного похож на крест Красного Креста, только они были темно-синие, с бледно-голубым цветом у лица, и надежно завязывались. Я не знаю, были ли когда-нибудь изготовлены эти формы. Я оставила их в Париже.

События нарастали. Но пока немцы не прорвались в Бельгию, работа в кутюр шла не так уж плохо. Некоторые из наших частных клиентов начали заказывать у нас одежду. Однако с бельгийским ударом всё рухнуло. У нас были материалы, платья были наполовину сшиты, но клиенты исчезли. Это было катастрофой. Я заставляла своих девочек храбро заниматься работой для беженцев весь день в ателье. По ночам они приносили коробки и наполняли их детскими рубашками, детскими трусиками, подгузниками.

Беженцы наводняли Париж. Рабочим становилось трудно добираться до работы, связь могла быть прервана. Я чувствовала, что мы должны что-то предпринять. Я позвонила месье Лелонгу, чтобы спросить, не рассматривал ли он возможность переезда в другое место на случай худшего. «Эта тема еще не поднималась», — сказал он. Затем мы позвонили Эдварду Молиньё, все мы были напряжены от беспокойства за наших рабочих.

Во время того обеда Молиньё пригласил меня использовать его дом в Биаррице. Я сказала, что нам стоит пригласить и Лелонга тоже. Поскольку у Ланвен было заведение в Биаррице в течение многих лет, оно уже было организовано. Те из нас, у кого были связи в Биаррице, объединились в дружеское партнерство, решив работать там, показывать и отправлять вместе наши товары в Нью-Йорк. Быстро ателье Молиньё в Биаррице разделилось на три комнаты: по одной для Лелонга, для него самого и для меня.

Мы отправили машины, припасы заранее, но сами ждали в Париже, надеясь, что все эти приготовления в итоге окажутся ненужными. Но война подошла ближе к Парижу. По данному слову нам пришлось уехать.

Каждый из нас выехал с частью своего персонала. Хотя каждый из нас надеялся привезти около тридцати рабочих, мы прибыли с шестьюдесятью в общей сложности. Остальные потерялись; некоторые прибыли неделями позже. Некоторые шли пешком, некоторые ехали на велосипедах, но они пришли. Лишь немногие нашли еду по дороге. Они прибыли встревоженные, измученные, но готовые к работе. Мы сняли дом для наших рабочих на год, поставили кровати в длинных залах в госпитальном порядке и открыли для них столовую. Были приложены все усилия, чтобы продолжать работу. Мы делали всё возможное, и все вели себя великолепно. Увы, всё это было напрасно.

Немцы приближались к Бордо, и перемирие было неизбежно. С ужасом мы поняли, что потратили наши усилия впустую. Условия работы были в порядке, но мы не могли вывезти нашу одежду из страны. Быстро мы обнаружили, что любая связь с внешним миром практически невозможна. В офисе мадам Ланвен мы провели встречу. Встреча была мрачной. Самой мрачной из всех, на которых я когда-либо присутствовала.

Большинство парижских кутюрье были там: мадам Ланвен, мадам де Помбо, Молиньё, Пиге, Баленсиага, Хейм, Пату и, конечно, Лелонг. Из застекленного кабинета мы смотрели на яростное море, черную воду, черное небо с раскатами грома, звучащими как пушки для нас. Электричество погасло. В почти полной темноте мы сидели за столом и разговаривали, обещая не предпринимать никаких усилий, которые могли бы поставить менее удачливых в невыгодное положение.

Мы уехали ждать событий. У нашего консьержа у единственного было работающее радио, и мы ловили новости. Когда было сделано объявление о капитуляции, рабочие, стоя в тесноте у дверей, разрыдались. Большинство из них не знали, где находятся их дети или семьи. Они не знали, ранены или убиты их мужчины, или благополучно ли проехали те маленькие беженцы по тем дорогам, где было столько несчастных случаев (было так много детей, которые никогда не оправятся от своего единственного путешествия).

Снова нам с месье Лелонгом пришлось столкнуться с новой ситуацией. Молиньё, как мы думали, должен уехать в Англию, пока еще есть время. Против своей воли он уехал в ту ночь, успев на последний пароход. Остальным из нас было трудно уехать; фактически, почти невозможно. Месье Лелонг убеждал меня уехать, если я намерена выполнить свой курс лекций в Америке. «Возможно, — сказал он, — ты замолвишь за нас доброе слово».

Почти против моей воли, но в рекордно короткие сроки мои визы были получены. Затем наступил ужасный момент для меня. Я должна была сказать своим людям, что не могу платить им, я могла только разделить те наличные деньги, которые были у меня с собой. Прощания были трудными, ужасными. Пятерым моим людям, включая секретаря и бухгалтера, я оставила инструкции возвращаться в Париж как можно скорее, чтобы держать заведение открытым и продавать всё, что смогут. Они знают, что мы должны держаться, пока не сможем начать снова. Месье Лелонг пообещал присмотреть за ними вместо меня. Остальные сняли виллу в Биаррице на оплаченную аренду на год — но большинство из них, несомненно, уже отправились обратно в Париж.

Я собрала те странные вещи, которые положила в сумку в день бегства из Парижа. У меня был вечерний жакет без вечернего платья. У меня была старая деревянная египетская птица, взятая из гробницы. У меня была шкатулка с драгоценностями, и я не знала, что в ней было в момент сборов. У меня был, по самому необъяснимому стечению обстоятельств, шотландский кортик, спрятанный в ножнах, украшенных золотом и топазом. Кортик прямо сейчас лежит на моем гостиничном столе — мой трофей из Парижа.

Вскоре я была в camionette (грузовичке) на пути к границе. На военном контроле офицер взглянул на мои бумаги и, посмотрев на меня с улыбкой, воскликнул: «Что, больше никаких духов?» «Да, конечно», — заверила я его. «Я вернусь». Я пересекла мост через границу пешком, и на испанской стороне меня встретил другой приятный человек, который поставил штамп в мою визу: «Когда вернетесь, вы должны сшить платье для моей жены».

Здесь, в Нью-Йорке, новостей всё еще мало, но когда я добралась до Лиссабона, я услышала, что в одной из газет Нью-Йорка напечатали историю из Парижа о том, что кутюрье собираются создать коллекцию. Я отправила телеграмму месье Лелонгу, и его ответ был утвердительным заявлением о том, что в этом году августовских коллекций не будет, и что сейчас еще слишком рано, а вопрос слишком важен, чтобы делать прогнозы на будущее.

Однако я знаю и хочу заверить всех вас, что те, кто работает в нашей сфере, хотя и печальны, и совершенно ошеломлены, определенно не потеряли своего мужества. Будут приложены все усилия, чтобы помочь делу нашей великой французской индустрии. Эти усилия будут предприняты вопреки всему.

Когда я прибыла в Ла-Гвардия Филд, газетчик заметил брошь, которую я ношу на пальто, в форме птицы с опущенной головой и крыльями. Он счел это любопытным и спросил, что это такое. Я объяснила, что это феникс — птица, которая, сгорев и превратившись в пепел, возрождается и снова растет в полной красе — и это, я чувствую, и есть Символ Франции!

Статья опубликована 1 сентября 1940 года - сразу через несколько недель после после падения Франци и подписания франко-германского перемирия. Париж оккупирован, большинство Домов моды закрыты или работают в крайне ограниженном режиме. Французская высокая мода находилась в критическом положении: логистика разрушена, международный рынок почти исчез, сырьё реквизируется армией. В этот момент стоял реальный вопрос: выживет ли Париж как мировая столица моды.

Скиапарелли пишет из Нью-Йорка, куда приехала с лекционным туром, - и этот текст одновременно репортаж, манифест и акт лояльности по отношению к французской индустрии.

Люсьен Лелонг — президент Синдиката высокой моды, во время оккупации лично противостоял попыткам немцев перенести производство кутюра в Берлин и Вену. Именно он удержал Париж как столицу моды.

Эдвард Молиньё — британский кутюрье с домом в Париже, бежал в Англию после капитуляции; один из немногих, кто успел уехать.

Мадам Ланвен — Жанна Ланвен, основательница Дома Lanvin, старейшего из упомянутых; к 1940 году ей за семьдесят.

Баленсиага, Пиге, Хейм, Пату — ведущие парижские кутюрье, присутствовавшие на последней встрече в Биаррице перед капитуляцией.

La Chambre Syndicale de la Couture — профессиональный синдикат парижских домов высокой моды, регулирующий статус кутюрных марок и защищающий их интересы; существует по сей день.

Межсезонные коллекции — промежуточные коллекции между основными сезонами (круизные, курортные), рассчитанные прежде всего на состоятельных американских байеров.

Кортик — в оригинале skean dhu, традиционный шотландский нож, носимый в чулке; Скиапарелли упоминает его как курьёзный трофей среди вещей, собранных в спешке.

Армия Спасения (Salvation Army) — международная благотворительная организация, активно работавшая с беженцами во время войны.