ПИСЬМО КАРМЭЛ СНОУ ИЗ ПАРИЖА ЗА ТРИ ДНЯ ДО НАЧАЛА ВОЙНЫ

Париж, Рю-де-ла-Пе, 15, 28 августа 1939 г.​

Для тех из нас, кто занят в модном бизнесе, Париж — это город, видимый в унылых дождях февраля или в знойной жаре августа; город, забитый покупателями — неистовый, забавный, изнурительный и великолепный. Сегодня я вижу другой Париж.

За последнюю неделю он стал почти мгновенно пустынным городом. Такси исчезли с улиц. Все телефоны отключены. Можно идти милями, не встретив ни одного ребенка. Даже собаки — и вы знаете, как парижане любят своих собак — были отосланы. Никто из тех, кто был в Париже в эти мучительные дни ожидания, никогда не забудет тишину города или мужество женщин Франции. Пока мужчины один за одним мобилизуются, эти француженки продолжают работу своей повседневной жизни без тени истерии. Это не момент массового мужества, а момент индивидуального героизма. От старшей портнихи (première) до маленькой девочки в фартуке в мастерских, каждая принимает неизбежное с пугающим спокойствием.

Когда я обходила город, чтобы попрощаться с домами моды, я обнаружила, что процесс эвакуации уже идет полным ходом. Лелонг уже закрылся; месье Лелонг был среди первых мобилизованных. Месье Тройе у Вионне как раз уходил в тот же день, чтобы присоединиться к своему полку. У Молинё я застала манекенщиц, которые с большой тщательностью демонстрировали дневную коллекцию, прекрасно зная, что там не будет никого, кому её можно показать. В «Пари-суар» принесли газеты, и двадцать младших помощниц (petites secondes) в своих серых платьях бросились к ним... Одна девушка прочитала новости вслух, и все они молча вернулись к своей работе. Месье Молинё ожидал немедленного вызова обратно в Англию. Месье Жорж вышел со мной к двери. Он провел последние две ночи в грузовике, отправляя меха Молинё на миллионы франков на юг.

Большие зеркала на изогнутой лестнице Шанель отражали лишь пустоту, но сама мадемуазель Шанель была там в своем маленьком кабинете, окруженная фантастическими костюмами, которые она делала для нового балета Дали. Гигантские когти из папье-маше, сюрреалистические скелеты, все те сны, что должны были преследовать Безумного короля Людвига Баварского в балете. Она отменила всю работу сотрудников. «В такое время, как это, — сказала она, — нельзя просить их работать со всеми этими монстрами».

Я нашла заведение Сюзи совершенно заброшенным. Те маленькие комнаты, что были так забиты покупателями, примерщицами и американцами, хватающими шляпы друг у друга с голов, были пусты. Я прошла через два зала и в третьем, в окружении рядов пустых вешалок для шляп, нашла саму мадам Сюзи, тихо мастерящую шляпу, просто чтобы занять руки. Её муж был мобилизован тем утром. По её словам, она прикрепляла маленький бантик к своему капору.

Пока есть дела, которые нужно сделать, все занимаются ими с механической точностью, делая всё с преувеличенным совершенством деталей. Этим утром мне делали маникюр у Гийома. В четверг в полдень завыла сирена. Вместо обычного трехминутного мучения она издала три коротких резких сигнала, чтобы поберечь и без того натянутые нервы. Маленькая маникюрша быстро подняла глаза, перекрестилась и продолжила наносить лак на мои ногти.

Баленсиага, как обычно, не было видно. Я не думаю, что кто-то когда-либо видел его лично. Месье д'Этенвиль, директор, строил планы отъезда в ту ночь. Контраст повсюду с триумфальными сумасшедшими домами прошлой недели был ужасающим. Тогда американцы умоляли о разрешении хотя бы увидеть коллекции. Цены были ошеломляющими — от 6000 до 8000 франков за платье. Теперь все эти частные заказы были отменены. Тем не менее, когда я умоляла их не беспокоиться о небольшой переделке моего платья, продавщица (vendeuse) настояла: «Нет, мадам, конечно, всё должно быть сделано правильно».

Во время прошлой войны всё было иначе. Когда я была здесь в 1917 и 1918 годах, ночного затемнения не было. Я ходила в свой офис в отеле «Реджина» по улицам, заполненным детьми, спешащими в школу. Солдаты были дома в отпуске, большие рестораны были забиты красивыми офицерами. Я помню, как заказывала у Преме черное вечернее платье с бахромой, подходящее для ужина в Булонском лесу, и мне шили форму в Криде.

Но здесь жизнь внезапно оборвалась. Два дня назад они реквизировали подушки в отеле «Вестминстер». Я нашла коридоры, полные подушек, и грузовики, ждавшие, чтобы отвезти их в госпитали. В ту ночь, когда я пошла в свою безподушечную кровать, я нашла там маленькую диванную подушечку в чехле, который был слишком велик для неё. К ней была приколота записочка (billet-doux): «С комплиментами от месье... управляющего».

Конечно, бывают моменты, когда все смеются. Прежде чем телефоны были отключены, я слышала, как моя английская секретарша звонила в британское консульство. «Что, — говорила она, — у вас больше нет больших размеров (речь про противогазы)? Вы хотите сказать, что собираетесь дать мне задохнуться только потому, что у меня большая голова?»

Однажды вечером мы собрались в уличном кафе напротив «Фуке» — дорогая Мари-Луиза Буске из нашего парижского офиса, наш фотограф Блюменфельд, Кристиан Берар, художник Борис Кохно, директор Русского балета и Марсель Верте. Елисейские поля были в безопасности от полной луны, а огни сигарет погружены в полную темноту. Маленькие столики стояли тесно друг к другу, и все говорили очень тихо. Мы смеялись над очень богатой семьей, которая оборудовала роскошное бомбоубежище с диванами, книжными полками, туалетными столиками и парком противогазов, практически по смокингу на каждого члена семьи и гостя. Они слышали, что легкие канарейки похожи на человеческие, и поэтому дом был наполнен канарейками, которые должны были служить своего рода барометром и предупреждать домочадцев о газе. «Бебе» Берар, всегда душа любой компании, был великолепен в ту ночь. На коленях у него лежала противогазная маска в маленьком мешочке цвета хаки, и он с неподражаемым изяществом рассуждал о шике противогазов. «Мой, знаете ли, подойдет, но у него нет стиля. У англичан гораздо наряднее». В кармане у него лежало предписание о мобилизации. Кохно уехал на следующий день. А Блюменфельд, когда-то немец, а теперь подданный Голландии, добровольно вступил во французскую армию через несколько дней.

Верте разрешили оставить машину, по крайней мере, на время. Он вез меня через черные улицы одной ночью в философском настроении. «Я останусь прямо здесь, пока меня не призовут. Я рассуждаю так. В воздухе сейчас очень много птиц. Они еще ничего на меня не уронили. Самолетов больше, чем птиц. Почему бы нам не рискнуть?»

Один за другим наши художники и сотрудники были призваны. Кассандр доставил свою рождественскую обложку во вторник и попрощался. Джонни Шлюмберже, дизайнер, позвонил мне в среду, очень вежливый и сокрушенный. Он с глубоким сожалением сказал, что не сможет пригласить меня на ужин в тот вечер — у него тоже были готовы документы.

Я провела ночь в Санлисе у Гортензии Макдональд, директора по рекламе Скиапарелли. Её домик находится на «неправильной» стороне Парижа, опасной стороне, и дорога к линии Мажино проходит почти у её двери. День и ночь, не прекращаясь ни на секунду, лошади, грузовики и люди движутся по этой дороге сплошной пробкой, все лицом на восток. В деревне мне сказали, что все скаковые лошади из Шантийи были реквизированы. Гортензия сама планирует остаться там и работать в монастырском госпитале в деревне. Скиапарелли, как я слышала, вступает во французский госпитальный персонал.

Вчера вечером я отправилась в тур по вокзалам с Блюменфельдом и Мишелем де Брюнхоффом, редактором французского Vogue. В прошлую войну они сражались на том же участке в то же время, но на противоположных сторонах. Сначала мы поехали на вокзал Гар-д'Орсэ. Это станция детей. Никого, кроме детей, — всех отправляют на юг. Я узнала мадам Клод от Сюзи в толпе. Она провожала свою маленькую девочку и возвращалась к работе в Париже. На вокзале Гар-де-л'Эст всё иначе. Здесь нет детей и почти нет женщин. Ни оркестров, ни суеты, ни волнения. Только сотни мужчин, собирающихся вокруг больших знаков с надписями «Classe 4... Classe 5» и так далее. Большинство приходит по одному, в гражданской одежде, каждый несет маленькую коричневую сумку с вещами. Мы сидели в уличном кафе четыре часа, наблюдая, как мужчины заходят на вокзал. За каждым вторым столиком в кафе сидели мужчина и женщина. Когда мужчина вставал, чтобы уйти, женщина не сопровождала его к воротам. Мрачная тишина и прощания были невыносимы.

Мне говорят, и это несомненно правда, что какая-то форма нормальности вернется в Париж. Мэйнбохер заверил меня, что он лично будет держать свое заведение открытым до последней секунды; Франция так много сделала для него, и он желает сделать всё возможное для своих верных сотрудников. Если война затянется, работы будет немало, и колёса должны снова начать вращаться. Вполне возможно, что некоторые из домов моды останутся открытыми или откроются вновь.

Я рада быть в Париже в эти тревожные дни. Это великая привилегия. Моё уважение и восхищение женщинами, с которыми я работала столько лет, безграничны. Их мужество я никогда не забуду.

Белый фай, белый муаровый капор и камелии.Molyneux (для Marshall Field) Фотограф: Георгий Гойнинген-Гюне.

Статья датирована 28 августа 1939 года. 1 сентября Германия вторглась в Польшу; Франция и Великобритания объявили войну 3 сентября. Мобилизацию во Франции Кармэл Сноу наблюдает уже вживую: именно её она фиксирует на улицах и вокзалах. Парижский haute couture к 1939 году — крупнейшая модная индустрия мира с десятками тысяч занятых; её остановка означала не только культурный, но и экономический коллапс. Большинство домов либо закрылись сразу, либо продолжили работу в условиях немецкой оккупации — с 1940 года.

Кармэл Сноу (Carmel Snow, 1887–1961)
Главный редактор Harper's Bazaar с 1934 по 1958 год; одна из ключевых фигур американской модной журналистики, открывшая читателям Баленсиагу и «новый взгляд» Диора.

Люсьен Лелонг (Lucien Lelong, 1889–1958)
Кутюрье и президент Синдиката haute couture. Во время оккупации добьётся сохранения парижских домов, заблокировав их перевод в Берлин и Вену.

Мадлен Вионне (Madeleine Vionnet, 1876–1975)
Изобретательница косого кроя. Закрыла дом в том же 1939 году — из-за войны и возраста; это её последний сезон.

Эдвард Молинё (Edward Molyneux, 1891–1974)
Британский кутюрье с домом в Париже, известный строгой элегантностью. Как британский подданный эвакуировался немедленно.

Мэйнбохер (Mainbocher / Main Rousseau Bocher, 1890–1976)
Единственный американский кутюрье среди ведущих парижских домов. Вскоре после публикации закрыл парижский дом и вернулся в Нью-Йорк навсегда.

Кристобаль Баленсиага (Cristóbal Balenciaga, 1895–1972)
Испанский кутюрье, открывший дом в Париже в 1937 году. Его затворничество — полный отказ от публичности — было общеизвестно в индустрии.

Эльза Скиапарелли (Elsa Schiaparelli, 1890–1973)
итальянский кутюрье, главный конкурент Шанель, пионер сюрреализма в моде. Во время войны уедет в США.

Кристиан «Бебе» Берар (Christian «Bébé» Bérard, 1902–1949)
Французский художник, театральный декоратор, иллюстратор Vogue; один из главных эстетов эпохи.

Эрвин Блюменфельд (Erwin Blumenfeld, 1897–1969)
Немецкий фотограф еврейского происхождения, принявший голландское гражданство. После начала войны будет интернирован во Франции, затем бежит в США, где станет одним из самых высокооплачиваемых фотографов Vogue.

Борис Кохно (Boris Kochno, 1904–1990)
Либреттист и арт-директор, ближайший соратник Дягилева, к 1939 году — один из руководителей Ballet de Monte Carlo.

Жан Шлюмберже (Jean Schlumberger, 1907–1987)
В 1939 году дизайнер украшений в доме Скиапарелли; позднее — главный ювелир Tiffany & Co.

Кассандр (Cassandre / Adolphe Jean-Marie Mouron, 1901–1968)
Один из выдающихся художников-плакатистов XX века; в 1939 году работал для Harper's Bazaar.

Мадам Сюзи (Suzy / Suzanne Talbot, ок. 1890–1963)
Одна из самых известных парижских шляпниц эпохи.

Мари-Луиза Буске (Marie-Louise Bousquet, 1885–1975)
Парижский редактор Harper's Bazaar, хозяйка одного из главных литературных салонов Парижа.

Мишель де Брюнхофф (Michel de Brunhoff, 1892–1977)
Главный редактор французского Vogue с 1929 по 1954 год. Вынужден был закрыть редакцию после оккупации в связи с требованием новой власти уволить всех евреев.

Марсель Верте (Marcel Vertès, 1895–1961)
Венгерский художник-иллюстратор, работавший для Harper's Bazaar и Vogue.

Première— старшая портниха ателье, отвечающая за исполнение модели; высшая ступень в иерархии пошивочной мастерской.

Petites secondes — младшие помощницы в ателье; буквально «маленькие вторые».

Vendeuse — продавщица-консультант в доме моды; ведёт клиента от первого визита до примерки.

Billet-doux — буквально «нежная записка», традиционно любовное послание; Сноу употребляет слово с иронией.

Classe 4, Classe 5 — обозначения призывных классов во французской системе мобилизации, сформированных по году рождения.

«Новый балет Дали» — речь о балете «Вакханалия» (Bacchanale, 1939) для Ballet Russe de Monte Carlo: постановка с декорациями Сальвадора Дали (Salvador Dalí, 1904–1989) и хореографией Леонида Мясина (Léonide Massine, 1896–1979). Балет «Вакханалия» был уникальным художественным экспериментом, в котором Дали, Массин и Шанель создавали фантасмагорию под музыку Вагнера в исполнении Русского балета Монте-Карло. Из-за мобилизации и закрытия границ Шанель распустила сотрудников, а костюмы в итоге так и не были отправлены в Америку вовремя — для нью-йоркской премьеры их пришлось воссоздавать по эскизам Дали на месте.

Линия Мажино
Система французских оборонительных укреплений на границе с Германией, построенная после Первой мировой войны.