ИНТЕРВЬЮ БАРОНА ДЕ МЕЙЕРА С ПАРИЖСКИМИ КУТЮРЬЕ

Какой будет новая зимняя мода? Что задумали великие модельеры? Что с коллекциями? Такие вопросы летят из-за океана каждый день. Но кто может знать это так рано? Даже сами дизайнеры — лишь немногие дома вообще приступили к работе над коллекциями, а те немногие, что приступили, свято хранят свои секреты.

Мой дорогой редактор в Нью-Йорке, однако, воображает, что здесь каждый только и ждёт случая выложить мне всё по первому требованию. Отсюда — его настойчивые телеграммы. Письмо от него на эту тему догнало меня несколько дней назад. Ответы на все вопросы, которые он хочет знать, заняли бы журнал на несколько месяцев вперёд. Почему бы не подождать до октябрьского номера? Тогда мне было бы куда больше чего сказать. Но сейчас я, как и все, могу только гадать.

Что ж — попробую. Письмо редактора у меня в кармане, оно напоминает обо всём, что ему нужно: длина юбок, линии выреза, талия, ткани, цвета, силуэты, рукава, вышивки, отделка и ещё миллион вещей.

В это время года обедают в Булонском лесу, в Арменонвиле или в Шато де Мадрид — и во множестве других восхитительных мест в окрестностях. Деревья, воздух и солнце делают Париж летом совершенно идеальным городом. Не всякий посетитель ресторанов нынче непременно американец, и я надеялся выловить в толпе одного-двух парижан — и среди них именно того, кто нужен. По счастливой случайности, такой человек оказался за соседним столиком. Им был Жан Пату — один, явно скучающий. Я улыбнулся и пересел к нему. Не подозревая, что его ждёт, он улыбнулся в ответ и, как обычно, проявил своё врождённое дружелюбие. Я бросился в бой без промедления.

«Отдаёте ли вы себе отчёт, — начал я, — насколько скучным может быть августовский номер любого модного журнала? Не поможете ли мне сделать его интересным — расскажите о секретах вашей новой коллекции? Вы качаете головой? Прошу, не будьте жестоки. Если я смогу получить от вас сейчас историю из первых рук — что вы планируете, чтобы она вышла в Нью-Йорке первого августа, — мой редактор, может быть, хоть раз признает меня журналистом».

Ответ его был дан с весьма серьёзным лицом. Понимающая улыбка исчезла, и обеспокоенные складки на лбу господина Пату выдали внутреннюю борьбу: опасность разгласить хорошо охраняемые секреты против проверенной дружбы с Harper's Bazar.

«Я не могу рассказать вам ничего нового. Описывать новые модели так рано в сезоне — невозможно».

«Ради всего святого, не надо! — почти вскричал я. — Иначе о чём мне писать для октябрьского номера? Только скажите: будут ли новые направления, новые моды?»

Он ответил: «Да» — и добавил: «Впрочем, новые моды не запускают намеренно, они развиваются постепенно. Платье-рубашка, — продолжил он, — уже вышло из моды. Большинство моих самых элегантных клиенток, включая важных иностранных покупателей, им пресытились. Платье-рубашка превратилось в привычку и без разбора носится и стройными, и полными женщинами. Это грубая ошибка. Поэтому я планирую двигаться в новом направлении. Для начала хочу вернуться к традициям французской выскокой моды— вложить в свои модели больше настоящего труда, больше объёма и больше материала — разумеется, развивая при этом самые современные тенденции».

«Звучит интересно, — сказал я, — но убедите ли вы женщин отказаться от строгой линии?»

«Конечно нет. Но существуют тысячи способов создавать линию — она ведь необязательно означает «платье-рубашку». Возможно, давать вам точные сведения так рано в сезоне и неосмотрительно, и всё же скажу кое-что в подтверждение своей теории: моя коллекция будет вдохновлена линиями и модой 1887 года».

Я вспомнил, что несколько месяцев назад видел в его доме модели, которые отражали этот период — по крайней мере, по духу.

«Да, — сказал он, — модели, о которых вы говорите, стали источником вдохновения для платьев, сделанных мной для пьесы «Bob et Moi». Изучая ту эпоху, я обнаружил возможности для зимней коллекции — разумеется, адаптированные, потому что я никогда не стал бы рабски следовать старинной модной гравюре. Некоторые дома этим грешили, особенно несколько лет назад, — это ловушка, которой современный портной должен остерегаться. К тому же нужно помнить: прежде мода держалась на корсетах, тогда как наш долгожданный новый силуэт должен быть создан исключительно для современных женщин. Они привержены спорту, привыкли к свободе движений. Максимум, что допустимо сегодня, — мягкий пояс, и я слежу, чтобы мои продавщицырекомендовали его каждой клиентке».

«Неужели между корсетом и поясом такая большая разница?» — спросил я. «На днях я был в одном весьма крупном заведении, где манекенщицы выходили так, будто на них вообще никакого пояса нет. Казалось, им это совершенно ни к чему».

«Немногие женщины достаточно хорошо сложены, чтобы обходиться без пояса, — ответил он. — Если бы они были таковы и выглядели как прекрасные мраморные статуи Древней Греции, я первым ратовал бы за полную свободу тела. Но, увы, подобные фигуры встречаются нечасто!»

«А что с тканями, месье Пату? Неужели не можете рассказать хоть что-нибудь? Продолжите ли использовать марокен или креп Кордоне — и как вы относитесь к бархату?»

«Я считаю шёлковый бархат королём зимних материалов. Это самое прекрасное обрамление для женщины — именно им ювелиры оттеняют свои самые ценные камни. Так что — Да здравствует бархат!»

«Помимо бархата, я сделаю ряд моделей из материала под названием «Byzantin». Это ткань, которую я запустил год назад, — своего рода марокен с атласной изнанкой реверсивного типа. Она превосходно поддаётся блестяще-матовым комбинациям и станет одной из особенностей зимнего сезона».

«А что с рукавами и вырезами?»

«Рукава зимой должны быть длинными — нет ничего ужаснее короткого рукава, маленькой перчатки и обнажённой руки между ними. Вырезы — не могу сказать заранее. Их будут разрабатывать индивидуально под каждую модель и особенно под шею каждой конкретной женщины».

«А вышивка вас случайно не утомила? И что насчёт новых оттенков?»

«Вышивка никогда меня не утомит, пока она нова по рисунку и цвету — она меня чарует. Я всё больше работаю со старинными вышитыми образцами: моя коллекция тканей — одна из лучших во Франции, ресурсы в этом отношении почти неисчерпаемы. Что касается оттенков — я выпускаю несколько новых».

«Не понимаю, что вы имеете в виду, — ответил я. — Как можно создать неизвестный цвет?»

«Разумеется, нельзя, — продолжал Пату. — Не думайте, что я настолько наивен, чтобы воображать, будто неизвестный цвет можно изобрести. И всё же уверен, что некоторые новые тонкие нюансы — полутона — вас удивят: необычные для современных тканей. Вижу, вы озадачены. Позвольте объяснить. В моей коллекции старинных костюмов есть несколько невзрачных пальто и несколько полуистлевших маленьких платьев почтенного возраста. Их носили многие поколения. Последовательная чистка привела к неожиданным оттенкам — и именно эти оттенки я воспроизвёл с большой точностью. Вот вам секрет «новых полутонов Пату». Они изрядно осложнят жизнь копировальщикам, поскольку скопировать мои модели в оригинальных расцветках им будет нелегко — нужных материалов на рынке пока попросту нет».

Я вернулся в город весьма довольный беседой с господином Пату и велел шофёру везти меня на улицу Камбон, 31. Я узнал немало нового, но теперь разжёгся желанием узнать ещё больше — а где, как не у мадемуазель Шанель, можно получить более ценные сведения?

Она оказалась на месте и согласилась принять меня. Я поднялся по лестнице в её маленькое святилище на втором этаже и постучал. Голос крикнул: «Входите!» — и вот она сидит на большой подушке на полу, оживлённо беседуя с миссис Бейт, своей личной помощницей — тема беседы, судя по всему, новая коллекция.

Должно быть, я явился в самый подходящий момент, потому что она встретила меня в своей самой дружелюбной манере.

«А, вот и вы, cher ami. Правда ли, что вы три дня пытались меня увидеть? Есть что-нибудь, чем я могу вам помочь? Интервью. Я и не думала, что вы сможете им воспользоваться для Harper's Bazar — так рано в сезоне. У меня будет что сказать о своей коллекции только после того, как я её сделаю. Я скоро начну, однако, могу сказать вам прямо сейчас. Я убеждена, что мои модели, известные своей простотой, до сих пор были недостаточно просты. Я сделаю их ещё проще. Голова полна новых способов сделать вещи более чистыми, чем прежде — только вам о них пока ничего не скажу. Это останется тайной на ближайшее время».

«Скоро я уйду в свои рабочие комнаты и отрежу себя от всех друзей, чтобы поразмышлять о том, что элегантно, практично и к лицу. Вот три основания, на которых строится вся моя зимняя коллекция. Имея последователей, я буду им диктовать и отстаивать «хороший вкус». Хороший вкус должен стать последней модой — и посмотрим, достаточно ли у меня сил, чтобы положить конец той вульгарности в одежде, которая сейчас так стремительно распространяется. Всякая добрая традиция и всякая прекрасная мода опошляются до неузнаваемости. Я изобрела практичные короткие юбки — но никогда не имела в виду, что женщины будут показывать колени. Я создавала платья с открытой шеей — но не ожидала, что женщины начнут носить вечернее декольте днём. Стрижку «боб» в Париже начала я. Теперь это стало настолько обыденным явлением— так вошло в банальность, что едва ли осталась женщина хоть с какими-то волосами. Всё прекрасное, будучи опошлено и плохо носимо, перестаёт быть привлекательным».

«Я, разумеется, не стану возвращаться к крайностям и делать платья со шлейфами. Нет — но я могу разработать несколько чуть более длинных моделей, а вышивки буду по возможности избегать. Бисер и стразы должны быть сосланы на сцену. Хватит с них! Кружево было забыто — вот я и возьмусь за него. Перьевую отделку я ненавижу, зато без ума от красного бархата — и шёлкового, и хлопкового. Я сделаю несколько ансамблей из шотландских шалей, в клетку, и придумала новый свитер — из гладкого джерси с рукавами, полностью отделёнными от лифа. Вот один из них», — и мне показали бежевый свитер с рукавами из чередующихся полос шириной в полдюйма — белых, королевского синего и чёрного крепдешина, искусно соединённых в чередующихся цветах. Эта идея наверняка будет широко скопирована через три месяца: рукава, принципиально отличные от остального изделия, — это новое направление, дающее бесконечные возможности для комбинаций.

«Какое удовольствие — запустить моду и наблюдать, как она эволюционирует в других местах!»

«Да, я продолжу использовать бархат и мех для зимних пальто. Возможно, возьму бархат и для платьев, хотя окончательного решения ещё нет — так что не корите меня, если идея не воплотится».

«Скажите читателям Harper's Bazar, что мадемуазель Шанель никогда не ходила в музей за вдохновением и никогда не делала исторических платьев. Скажите им, что я создаю одежду для своей новой коллекции такую, какую сама хотела бы носить, обдумывая последовательно каждый вероятный повод, для которого создаётся наряд. Я начинаю с костюмов и заканчиваю грандиозными туалетами для официальных приёмов. Меня всегда удивляет, когда говорят: «Ваши самые изысканные вечерние платья слишком просты для торжественных случаев», — тогда как женщина, одетая мной для выхода в свет, например ко двору, неизменно выглядит элегантнее и шикарнее большинства нарядно разодетых дам вокруг неё — особенно если она владеет изысканными украшениями. Нет нужды наряжаться рождественской ёлкой, чтобы о тебе сказали, что ты хорошо одета, — ничто так не устаревает, как чрезмерная пестрота».

Следующий мой визит — на Рю Руаяль, к капитану Молиньё (Captain Molyneux). Удача мне благоволила: я застал его свободным, и как раз вовремя — через несколько дней ему предстоит закрыть двери и погрузиться в работу над новыми моделями.

«Создавать коллекцию в одиночку — тяжёлый труд», — воскликнул капитан Молиньё, когда я вошёл. Хотя он начал не так давно, он, очевидно, изучил предмет очень тщательно и был полон энтузиазма. Эдвард Молиньё — чрезвычайно способный молодой человек, настойчивый — что доказано — и наделённый исключительным вкусом. Его понимание потребностей умной женщины в сочетании с безупречным вкусом и составляет секрет его успеха. Он идёт по современному пути, по стопам своих соотечественников — Уорта и Редферна, чьи дома были основаны англичанами.

Молиньё заверил меня, что сам пока не знает, какими будут его модели. «Надеюсь, они будут хорошими, — сказал он. — Линия, разумеется, останется очень простой. Дальнейшее сложится по ходу работы». (Мне показалось, я уже слышал эту формулу — в других домах.)

«Линию талии я сохраню низкой. Никаких попыток поднять её с нынешнего положения, по крайней мере с моей стороны. Да, я слышал, что некоторые дома хотят её поднять; в некоторых кругах обсуждаются даже две разные линии — одна низко внизу, другая высоко под мышками. Лично я в это не верю и не увлекаюсь линией Директории. Во всяком случае, пройдёт немало времени, прежде чем широкая публика снова её примет. Нет, изменять длину юбок я не намерен. Мои юбки останутся укороченными — они подходят тому типу женщин, которых я одеваю. Линию выреза тоже не изменю — по крайней мере, заметно, хотя определённые ткани и крой нередко сами ведут к новым решениям. Создавая модель, я всегда думаю о поводе, для которого она предназначена, и стремлюсь сделать её подходящей и практичной именно для него. Если этого достигну — показ наверняка будет успешным».

«Нет, у меня нет твёрдых правил стиля, хотя я нередко черпаю идеи из какого-нибудь исторического периода. Моих клиентов интересует только самая простая линия, и пока они ждут её от меня, я не стану менять своего направления».

«Не расскажете ли что-нибудь о материалах?» — спросил я. — «Есть ли что-нибудь по-настоящему новое?»

«Не знаю точно, что должно вас поразить, — ответил Молиньё, — но клетка местами довольно смелая. Думаю, нас ждёт сезон клетки: её делают в шерстяных материалах, в шелках, и весьма выразительные комбинации получаются в бархате. Вечерние узоры, крепы и шифоны перешли в зимние ткани и обещают быть очень успешными. В прошлом сезоне я сделал ставку на панбархат «радиум» и снова буду использовать его в большом количестве. Этот материал изначально был создан Дюшарном — он поставляет большую часть моих тканей».

«Новые вышивки? Разумеется — но меньше бисера, или, по крайней мере, бисер будет применяться совершенно иначе. Он не должен выглядеть как бисер, так же как парча не должна напоминать старомодную тяжёлую вещь, а должна быть мягкой, как креп ромен, и в ряде случаев — довольно прозрачной».

«Я привёз из Египта, Индии, Китая, Японии и других мест коллекцию интересных образцов. Я передал их в качестве моделей таким домам, как Дюшарн и Кутюрье (Ducharne and Couturier), и жду замечательных результатов. Пока что я видел только предварительные образцы. Набивные крепы? Нет, они истрёпаны до смерти. Больше делать не стану».

Уже уходя, я вспомнил, что собирался спросить капитана Молиньё о пижамах. Именно он впервые представил эту забавную и экзотично выглядящую одежду — разумеется, речь о знаменитых домашних пижамах. Калло всегда включал несколько восточных брючных моделей в свои коллекции, то же делали Лелонг и Пату, — и всё же Молиньё, сделавший особенностью своих коллекций чайные платья и их современное продолжение — домашние пижамы, — кажется, подлинный авторитет в этом вопросе.

«Да, — сказал он, — этот стиль неглиже имел у нас огромный успех. Пижамы сейчас заметно вытесняют чайные платья на интимных обедах. Они представляют собой ансамбль: длинное пальто, порой довольно нарядное, надевается поверх классического пижамного комплекта. Они подходят современной женщине с короткой стрижкой — мальчишеские, молодые, в духе времени. Я начал разрабатывать довольно много моделей для зимней коллекции и намерен особо их подчеркнуть. Некоторые будут выполнены в бархате с отделкой из меха и вышивки».

«Вы совсем перестали делать изысканные платья из набивного шифона?» — спросил я.

«Не совсем — они просто больше не входят в мои коллекции. Их делают на заказ для нескольких женщин полного, зрелого типа. Вы ведь не захотите видеть таких женщин в пижамах? Впрочем, полных женщин нынче встречаешь нечасто — стройность вошла в моду».

Хотя я прекрасно знал, что мадам Вионне не расскажет мне о своих реальных планах на зиму, я всё же решил заглянуть к ней — на удачу.

Прежде чем ехать на Рю де Берри, я счёл разумным позвонить мадам Гильме — не примет ли меня мадам Буланже.

«Приезжайте немедленно, — прозвучал обнадёживающий ответ. — Мадам Буланже занята с господином Бьянкини — они смотрят ткани нового сезона, но к вашему приезду она освободится».

Вскоре я приехал и был объявлен. «Bonjour, мадам, как вы сегодня?»

«Ничего, совсем неплохо. Дело в том, что я настроена позитивно. Различные дома, производители тканей, которые мы, модельеры, используем в своих моделях, показали мне свои новинки — и я в восторге. Фантастика — пятьсот франков за ярд! Что с одним, двумя, тремя ярдами сделаешь? Только платье-рубашку!»

«С другой стороны, клиенты не готовы платить больше — они и без того добрались до предела своей выносливости. Наша умная парижанка в наши дни вынуждена одеваться скромнее из-за дороговизны жизни, а если она выпадет из поля зрения — что станет с Парижем как модной столицей мира? Для иностранцев — ну да, пожалуй. Но мои модели должны создаваться и носиться прежде всего парижанкой — бизнес приходит потом. Меня интересует бизнес в последнюю очередь; моя работа прежде всего должна быть красивой. Мне нужно вдохновение — бизнес идёт следом. Ткани, которые мне показали в этом сезоне, прекраснее, чем когда-либо, — но из-за их цены их можно использовать лишь для самых скромных трубкообразных платьиц. Вы-то сами, наверное, устали от этого вечного однообразия?»

Я заверил её, что устал.

«Если мода обречена оставаться такой, как сейчас, из-за сопряжённых с этим расходов, — можно с тем же успехом отказаться от моделирования как от искусства, потому что оно перестаёт быть интересным».

«Значит, вы наметили новые направления?» — спросил я.

«Разумеется. Моя коллекция основана на совершенно новой точке зрения. Я намерена восстать против нынешних модных веяний. Вещи не могут вечно продолжаться в том же духе. Публика устала тратить деньги на повторение одного и того же. Само собой разумеется, перемены, которые я планирую, касаются только послеполуденных и вечерних платьев. Уличная одежда — удобная, практичная — всегда будет примерно такой же; она меня в данном случае не занимает».

«Моя коллекция либо понравится, либо нет. Либо будет иметь успех, либо потерпит неудачу. Посмотрим!»

«Но думаете ли вы, — спросил я, — что женщины, привыкшие к стандартизированным линиям, захотят каких-либо перемен?»

«Да, думаю. Мне может понадобиться сезон, чтобы убедить клиентов, — возможно, два, даже три. Но в конечном счёте я изменю моду. Кто знает — моя новая коллекция сама по себе, может быть, убедит публику. Я рассчитываю на женское кокетство, на желание женщины быть очаровательной. В конце концов, моя коллекция задумана не только как революционная — она будет ещё и привлекательной».

«Женщина сейчас мобильная. Новизна заставляет женщин забывать прежние моды. Я была на выставке в Галерее Шарпантье — экспозиция современной живописи «Les dames d'aujourd'hui» (Дамы сегодняшнего дня) — и была потрясена. Работы художников показались бедными, в них не хватало вдохновения. Одежда была ужасна. Какое вдохновение в мешковатом платье? Долой платье-рубашку!»

«Разумеется, красивые женщины — великий фактор, если они решают запустить моду. Да, мне нравится создавать для высоких женщин. Нуждам маленьких женщин уделяется сейчас слишком много внимания, и в результате высокие вынуждены подстраиваться под модели, сделанные исключительно для маленьких женщин, — это большая ошибка. Быть высокой — привилегия, и ею следует пользоваться сполна».

«Что именно вы хотите знать о линии талии? Поднимут ли её? Я считаю, что очень низкая талия изжила себя. Но нормальное положение? Определённо нет. Директория? Едва ли. Талия не окажется вдруг в совершенно другом месте, но приобретёт новый аспект силуэта. Где именно? Этого я вам не скажу, но к нормальной линии десятилетней давности мы не вернёмся — это было бы шагом назад».

«Ткани, которые я намерена использовать: всевозможный металл, ткани с вплетением металлических нитей, шерстяные металлические нити, металлическое креповое полотно — и цены на них будут соответствующие. На протяжении нескольких последних сезонов богатые и великолепные ткани были в загоне — они просто не требовались. Великолепные эффекты создавались исключительно бисером и ювелирными вышивками. Почему? Потому что роскошных материалов на рынке попросту не было».

«Во всяком случае, я решила их использовать — а значит, вышивки у меня будет меньше. Парча? Вы имеете в виду тяжёлую парчу? Не уверена, что она вообще ещё существует. Я никогда не умела с ней работать — так что мне нечего сказать на этот счёт».

«Бархат — безусловно. Мягкий, пластичный, роскошный. Могу лишь повторить то, что сказала: я покончила с простотой и невзрачностью. Пусть другие продолжают в том же духе. Я верю в «приукрашенную красоту» — неизменно, и уж точно не в ущерб ей ради «платья-рубашки». А одежда, созданная для практических, утилитарных целей, никогда не станет главным фактором женского туалета — в это я тоже не верю».

1924 год — пик эпохи garçonne и джазового модернизма. После Первой мировой войны женская мода радикально упростилась: корсеты исчезли, талия опустилась, юбки укоротились, а прямое «платье-рубашка» стало международной униформой нового времени.

Но к середине десятилетия многие кутюрье начинают чувствовать кризис этой эстетики. Простота перестаёт выглядеть революционно и начинает казаться однообразной. Именно в этот момент появляются первые попытки вернуть сложность силуэта, декоративность и более «женственную» линию — предвестники моды конца 1920-х и 1930-х годов.

Текст также отражает растущее влияние американского рынка: вопросы из Нью-Йорка постоянно давят на парижских дизайнеров, а модная пресса превращается в глобальную систему распространения трендов.

Adolf de Meyer — фотограф и один из главных визуальных хроникёров моды начала XX века. Работал для Harper’s Bazar и Vogue, прославился атмосферными fashion-съёмками.

Jean Patou — французский кутюрье, один из ключевых дизайнеров 1920-х. Известен спортивной элегантностью и современным подходом к женской одежде.

Coco Chanel — дизайнер, радикально изменившая моду XX века. В этом материале особенно важна как автор эстетики современной простоты, от которой сама же начинает уставать.

Edward Molyneux — британский кутюрье, работавший в Париже. Славился сдержанным, архитектурным подходом к крою.

Louiseboulanger — французская кутюрье, известная декоративными вечерними платьями и сложной отделкой.

Madeleine Vionnet — одна из самых влиятельных дизайнеров XX века, знаменитая косым кроем и пластичными силуэтами.

René Lalique — французский ювелир и мастер стекла ар-нуво и ар-деко.