ЗВЕЗДНЫЙ ДОЖДЬ

В синеватых туманных сумерках на рю де ла Пэ, в час заката — час элегантности, — мне навстречу шла красивая дама. На ней было короткое пальто из белого каракуля поверх чёрного суконного платья, а на локонах — белоснежный берет из того же меха. Она казалась маленькой русской из эпохи царей или фигуркой, сошедшей со страниц модного журнала. Но что это? Что-то блестело на этой укутанной в белое головке — что-то, что привлекало взгляд, что вспыхивало тысячами радужных отблесков в свете витрин.

Это была звезда из сияющих бриллиантов — столь яркая на мягкой белизне меха, что казалась кометой волхвов на снегу в рождественскую ночь.

Когда дама прошла мимо, моё убеждение окрепло: это, без сомнения, русская княгиня; а большая сверкающая звезда вполне могла оказаться старинной наградой её высокородного супруга — одним из тех гигантских искрящихся орденов, которые кинематографичные русские князья носят на ослепительных мундирах.

Но за чаепитием в «Ритце» на Вандомской площади убеждение моё пошатнулось. У другой дамы — не менее элегантной, чем первая — на меховой пелерине, у самой шеи, красовалась ещё одна из таких же сверкающих разноцветных звёзд, а на маленьком меховом берете — пятиконечная звёздочка (уж не итальянка ли?) и тонкая лунная арка (или, быть может, турчанка, сбежавшая из гарема?).

Когда же обе изящные дамы заговорили на самом чистом, самом щебечущем французском языке, изумление моё достигло предела.

Я поделилась им с подругой, сидевшей рядом, — очень элегантной дамой, которая скорее позволила бы себя убить, чем надела бы в этом году что-нибудь, кроме фиолетового, или открыла бы шею хоть на сантиметр днём.

— Как?! Ты не знаешь? — растерялась она. — Шанель в этом году раскидывает звёзды!

— Звёзды Голливуда? — спросила я, памятуя о том, что эта жрица моды ездила в Америку нести туда свои оракулы.

— О, — сказала подруга, — не исключено, что в этой блистательной моде немало американского; что советы «звёзд», любящих сиять, — таких как Мэрион Дэвис и Джоан Кроуфорд — немного повлияли на великую портниху. Но так или иначе — согласись, что это восхитительно и совершенно ново.

Насчёт новизны я не вполне разделяла мнение подруги. Даже взятое символически, желание блистать всегда было самым живым в женщине. Английский поэт, рассказывающий о жизни Адама и Евы в земном раю так, словно присутствовал при этом лично, повествует, что Ева, едва созданная, увидела на земле каплю росы — и вплела её себе в волосы.

Блистать всегда было для прекрасного пола одним из главных занятий: источать лучи — настоящие, символические, духовные или ультрафиолетовые* — чтобы затмить всех остальных женщин вокруг. Каждая изощряется блистать как умеет: красотой (блестящие глаза, жемчужная улыбка, сияющая кожа), умом, грацией, живостью — или хотя бы просто смехом. «Звездой» и называют ту, что сияет ярче прочих смиренных смертных.

Но хотя каждая женщина убеждена, что сияет собственным светом, она всегда находила весьма своевременным помочь себе украшениями как можно более сверкающими. Если бы женщины знали, кто первым извлёк из тёмных горных недр бриллиант, они наверняка склонились бы перед ним, как перед благодетельным магом; но они не менее благодарны тем, кто изобрёл суррогаты бриллианта — от простого стекла до сложных химических составов. Поддельный или чистейший, бриллиант со своей живой, немного жестокой, немного дерзкой, двусмысленной и загадочной игрой отблесков в каждый миг приспосабливается к характеру женщины. Осмелюсь сказать, почти никого не обижая: «страз» — наилучший символ современной женской души.

Поэтому я сочла неуместным излагать подруге историю блестящих украшений и рассказывать, что царицы Египта велели хоронить себя, нагружённых драгоценностями, дабы разрушительная работа смерти не так бросалась в глаза, и что Клитемнестра* покрывала себя украшениями, как богиня, — чтобы скрыть за сиянием камней свои глаза и грешную плоть. Я лишь обратила внимание подруги на сотни сверкающих магазинчиков фальшивых бриллиантов и блестящих безделушек, выстроившихся вдоль рю де Риволи: с незапамятных времён они ослепляют великолепием своих витрин женщин со всего мира, которые кружат вокруг них, точно бабочки.

— Пойдём со мной сегодня вечером в театр, — сказала подруга, — и ты сама увидишь, идёт ли речь о новизне — или хотя бы о возвращении того, что мы давно забыли. Во имя спорта и простоты уже много лет женщины ходили в театр и на балы с головками, причёсанными под мальчика, — обнажёнными, раздетыми, без всего, что могло бы помочь, исправить или создать грацию. Ещё недавно в темноте партера с трудом можно было отличить мужские головы от женских — до того все они были гладкими, тонкими, невзрачными. Лишать себя роскошных волос и кос может быть логичным, практичным, восхитительным... Но зачем же так надолго лишать себя украшений в тёмных или белокурых прядях? Цветы, жемчуг, перья, ленты — всё это всегда служило нашим предкам. К торжеству женственности, к грациозному возвращению драгоценной моды 1890 года не хватало именно этого последнего штриха — того, что дала нам Шанель. Иди и смотри!

Я пошла и увидела. Увидела, что старые описания театров 1890 года вполне могли бы снова стать злободневными. «В каждой ложе, в каждом кресле было сверкание камней, и каждый раз, когда моя прекрасная спутница двигала головой, вокруг рассыпался дождь из радужных отблесков»*.

В 1890 году воспетая поэтом красавица носила высоко, на пышном трофее волос, султан из лёгких нитей белых или чёрных перьев цапли, среди которых прятались маленькие светящиеся стразы; султан держался на гибкой шпильке и при каждом движении головы покачивался, поддерживая «дождь из радужных отблесков». Нетрудно вообразить, сколь часты бывали движения этих головок, украшенных сверкающими плюмажами*.

Но новые творения требуют иного — некой неподвижности языческих божеств, индийских идолов. В сегодняшней моде ощущается определённая тяга к экзотическим культам: достаточно вспомнить большие алюминиевые ожерелья, похожие на украшения храмовых танцовщиц из Бангкока. Эхо колониальной выставки сплавилось здесь с американским влиянием.

С первого же взгляда на красавицу в соседней ложе я почтительно шепнула подруге:

— Это, без сомнения, герцогиня?

— Нет, — торжествующе ответила та. — Просто дама, щеголяющая гарнитуром от Шанель!

Та, кем я восхищалась, была великолепна. Сверкающая тысячами лучей диадема венчала её лоб, открывая бледное лицо. Брошь того же рисунка скрепляла вырез роскошного платья из белого шифон-бархата, а на шее — странное ожерелье, заканчивавшееся двумя звёздами-кометами, тянувшими светящиеся хвосты по белоснежной груди. Именно так дети представляют себе Снежную королеву.

— Ты не можешь отрицать, — сказала подруга, — что эта женщина великолепна и что она возрождает прекрасный обычай женщин былых времён — соперничать ночью со светилами небосвода. Вспомни: когда носили волосы, стриженные под мальчика, и платья, похожие на рубашки, — чтобы не пройти незамеченными — женщины покрывали бриллиантами, стразами и жемчугом эти нелепые короткие рубашки до колен с поясом на бёдрах. Платья чудовищного вкуса.

Я признала, что дама и впрямь невероятно красива и притягивает все бинокли зала — но подумала: у многих ли хватит смелости превратить себя таким образом в королев... из сказки... из оперетты, хотела было сказать я, но это, пожалуй, прозвучало бы непочтительно.

— К тому же, — продолжила подруга, — эта женщина выбрала самые роскошные украшения, чтобы скрыть от мира некоторую невзрачность черт. Все взгляды прикованы к сверканию её лба, и нос уходит на второй план. Но диадема нужна не всякой: есть украшения более простые, более сдержанные — я бы сказала, более изящные.

Да; партер превратился в ночное небо. Вспыхивали и исчезали — как в туманные вечера — маленькие звёздочки, спрятанные в платиновых локонах; светящиеся стрелы, полускрытые волнами тёмных волос; и прежде всего — звёздочки, вернее, планеты (ибо сияли они не собственным светом), которые в каждый миг с усердием истинных бриллиантов бросали яркий луч пламени.

И — не знаю почему — что-то растрогало меня в этом возвращении женственности. В эпоху, когда женщины носят брюки — пусть символически — и склонны делать жёсткими свои сердца, и стремятся лишь к простым и строгим вещам жизни, и увлекаются моторами и рейдами*, — кто бы мог подумать, что они примут с такой радостью моду столь наивную и грациозную, столь драгоценную и детскую одновременно?

Не знаю, долго ли продлится торжество звёзд в волосах и вокруг белоснежных шей. Но оно доказало мне, что сегодняшние женщины похожи на вчерашних. Наивные, как дикари, приходящие в восторг от фантика шоколада, они наделены той долей легкомыслия, каприза, простоты и наивности, которой вполне достаточно — чтобы их хрупкая и изысканная женственность оставалась вечно свежей.

Текст написан по горячим следам важнейшего события в истории моды — презентации первой и единственной ювелирной коллекции Коко Шанель «Bijoux de Diamants» (ноябрь 1932 года), созданной совместно с Полем Ирибом. В разгар экономического кризиса Шанель предложила носить бриллианты без застежек — в виде комет, звезд и бантов, трансформируя их прямо в волосах или на одежде. Текст отражает момент, когда эти ювелирные мотивы мгновенно ушли «в народ» и стали копироваться в виде бижутерии из страз, ознаменовав переход моды 1930-х годов к неоромантизму.

Материал драгоценен еще и тем, что фиксирует не просто сухую хронику, а живое восприятие, восторг и внутренние ощущения женщин, которые мгновенно подхватили тренд: для них эти сияющие заколки стали психологическим щитом и возможностью вновь почувствовать себя «королевами из сказки» после эпохи простых фасонов.

Лучиана Певерелли (Luciana Peverelli, 1902–1986) — известная итальянская журналистка, писательница и сценаристка. В 1930-е годы активно писала для модных журналов, фиксируя изменения в обществе; позже стала автором популярных женских романов и сотрудничала с Федерико Феллини.

Шанель (Коко Шанель / Gabrielle Bonheur "Coco" Chanel, 1883–1971) — французский кутюрье, реформатор костюма. В контексте статьи важна как автор, перевернувший представление о ювелирном искусстве своей «космической» коллекцией 1932 года, которая заставила женщин отказаться от эмансипированного стиля гарсон.

Мэрион Дэвис (Marion Davies, 1897–1993) — американская комедийная актриса немого и звукового кино, продюсер. Влияла на моду благодаря своему яркому экранному образу и статусу одной из главных хозяек светского Голливуда.

Джоан Кроуфорд (Joan Crawford, 1904–1977) — культовая американская актриса, икона стиля 1930-х годов. Её экранные костюмы (особенно с акцентированными плечами) копировались миллионами женщин, олицетворяя американское влияние на мировую моду.

Клитемнестра (Clitennestra) — персонаж древнегреческой мифологии, царица Микен. Автор упоминает её в одном ряду с «египетскими царицами» как исторический и мифический пример женщины, которая покрывала себя роскошными драгоценностями («сияющим обманом камней»), чтобы скрыть от окружающих свою греховную сущность и внутренний страх перед увяданием и смертью.

«В каждой ложе, в каждом кресле было сверкание камней...» — дословная цитата, которую Певерелли берет из подлинных театральных хроник и светских репортерских заметок 1890 года (эпохи Belle Époque). Автор использует её, чтобы подчеркнуть: благодаря «звездам» Шанель, атмосфера в современных театрах 1933 года стала точь-в-точь такой же ослепительной, как сорок лет назад.

Плюмаж / Султан (pennacchi / un piumaccino di aigrette) — высокое, пышное украшение для женской прически или головного убора из птичьих перьев (чаще всего цапли или страуса). В тексте описывается как важный элемент театрального дресс-кода конца XIX века, который крепился на подвижных шпильках и покачивался при каждом движении головы, рассыпая искры от нашитых страз.

Фиолетовые / Ультрафиолетовые лучи (raggi violetti) — ироничная метафора автора, построенная на стыке науки и моды 1930-х годов. С одной стороны, это отсылка к ультрафиолетовым лампам, которые в те годы стали революционным бьюти-трендом в салонах красоты. С другой стороны, это тонкий укол в адрес подруги автора, которая слепо следовала трендам и «не надела бы в этом году иной цвет, кроме фиолетового». Автор шутит, что женщины готовы излучать даже «фиолетовые лучи», лишь бы затмить соперниц.

Стрижка под мальчика (allammaschietta / à la garçonne) — экстремально короткая женская стрижка, ставшая символом эмансипации 1920-х годов. В тексте критикуется за то, что стирала различия между мужчинами и женщинами в театре.

Страз (lo strass) — имитация драгоценного камня из стекла с высоким показателем преломления. В тексте Певерелли называет стразы «символом современной женской души» за доступность, дерзость и способность создавать яркий оптический обман.

Рейды (raid) — авиационные и автомобильные сверхдальние перелеты/пробеги на скорость и выносливость. Увлечение женщин «рейдами и моторами» в начале 1930-х годов подчеркивает их уход в чисто мужские сферы интересов, который, по мнению автора, временно затмил их природную изысканную женственность.